РАПСИ в рубрике «Авторский взгляд» рассказывает об известных судебных процессах в истории Российской империи. В каждой статье рассматривается конкретное дело, цель — показать, как правовая система дореволюционной России сталкивалась с культурными, политическими и социальными вызовами, и как громкие процессы формировали общественное мнение и дальнейшую судебную практику.
Через пять с небольшим лет после Манифеста 19 февраля 1861 года и через ровно месяц после торжественного открытия мировых судебных установлений Санкт-Петербурга в канцелярию мирового судьи 11-го участка явился крестьянин В-н и подал словесную просьбу о взыскании четырёхсот десяти рублей с графа Л-ва за работу по устройству мельниц. Сцена эта, документированная в кратком судебном отчёте сухим канцелярским языком, на самом деле принадлежит к числу совершенно исключительных событий русской истории. Ещё пятилетием раньше — ещё в марте 1861 года — она была попросту немыслима. Крепостной крестьянин не мог судиться со своим помещиком напрямую: жалобы крестьян на помещиков рассматривались уездными предводителями дворянства, губернскими правлениями, наконец, государем — но не судом, в котором обе стороны выступали бы как равные. Возможность для бывшего крепостного войти в одну судебную залу с потомственным графом и требовать с него денег — без посредников, без чиновничьего фильтра, на основании прямого закона — была одним из самых революционных следствий судебной реформы 20 ноября 1864 года.
Дело В-на против Л-ва разрешилось менее чем за месяц, прошло обе инстанции мировой юстиции и закончилось не в пользу истца. Но именно тем, что оно закончилось не в его пользу — и закончилось по строго законному основанию, ровно так же, как такое же дело окончилось бы для графа, окажись доказательная база на его стороне, — оно являет нам всю сложность и весь парадокс пореформенной судебной системы, обещавшей «суд скорый, правый, милостивый и равный для всех», но требовавшей от вчерашних крепостных умения играть по правилам, которым они никогда не были обучены.
Социальная пропасть
Прежде чем разбирать собственно дело, стоит на минуту задержаться на двух его действующих лицах, ибо самый разительный контраст между ними нагляднее любых рассуждений объясняет, что значила судебная реформа.
Крестьянин В-н в материалах дела назван просто «крестьянин» — без указания, государственный ли он, бывший помещичий, удельный, временнообязанный или собственник-выкупленец. Принадлежность к крестьянскому сословию в Российской империи определялась по рождению, регистрировалась в ревизских сказках (последняя, десятая ревизия была проведена в 1857–1858 годах, накануне отмены крепостного права) и означала особый правовой статус: подсудность волостному суду по большинству дел, обязанность по круговой поруке отвечать за подати общины, ограничения в передвижении (хотя и сильно смягчённые с введением паспортной системы), право пользования общинной землёй. К 1866 году большинство бывших помещичьих крестьян находилось в положении временнообязанных — они были лично свободны, но до завершения выкупной сделки несли в пользу прежнего владельца оброк или барщину за получаемый надел. Выкупная операция, регулируемая Положением 19 февраля 1861 года и Положением о выкупе того же дня, тянулась долго и завершилась — в значительной своей части — только к 1881 году, когда указом Александра III обязательный выкуп был ускорен.
Граф Л-в, по титулу принадлежавший к одной из высших ступеней потомственного дворянства, представлял собой совершенно иной мир. Графский титул в России жаловался государем как особое отличие; в отличие от княжеского, чаще всего восходившего к древним удельным родам, графский титул был учреждён Петром I в начале XVIII века и оставался до конца империи знаком монаршей милости. К середине 1860-х годов в России насчитывалось около ста-ста двадцати графских фамилий. Большинство из них владело многотысячными душами крестьян до 1861 года и располагало после реформы значительными выкупными платежами, поместными доходами и связями при дворе. Граф этого ранга в Петербурге обычно имел собственный дом или большую квартиру в центре, бывал в Зимнем дворце, держал выезд, состоял членом одного из английских клубов, проводил летние месяцы в подмосковном или загородном имении.
Расстояние между этими двумя людьми — в начитанности, в правовой грамотности, в умении выражаться на письме, в знакомстве с присутственными местами — было колоссальным. И тем не менее в зале мирового суда 11-го участка они сидели как стороны в одном процессе: истец и ответчик, обязанные доказывать каждый свою позицию по одним и тем же правилам.
Открытие петербургского мирового суда
Мировые судебные установления Санкт-Петербурга открылись 17 апреля 1866 года — менее чем за полтора месяца до подачи В-ным своей словесной просьбы. Это совпадение многозначительно: дело В-на относится к числу самых первых дел, рассмотренных новым судом. В первые недели после открытия в столице действовало семнадцать мировых судей участковых и несколько почётных, избранных Городской думой; численность была признана недостаточной, и в следующие годы участки прибавлялись. Одиннадцатый участок располагался, по всей вероятности, на Петербургской или Выборгской стороне — то есть в тех частях города, где жили мещане, мелкие чиновники и многочисленные крестьяне-отходники, пришедшие на заработки.
Мировой судья был выборным лицом, в столице — избираемым Городской думой на три года из числа лиц, имевших образовательный или имущественный ценз согласно Учреждению судебных установлений. Он мог не иметь высшего юридического образования, но должен был обладать определённой неопороченной репутацией и средствами существования (последнее — потому, что жалованье мирового судьи было невелико, и должность мыслилась как почётно-общественная служба). Главное достоинство этого института — доступность: суд работал быстро, пошлины были невелики, процедура упрощена. Иск можно было заявить устно: согласно соответствующим статьям Устава гражданского судопроизводства, при невозможности или нежелании истца составить письменное прошение секретарь мирового судьи записывал словесную просьбу со слов просителя и зачитывал ему для подтверждения.
Именно этой возможностью и воспользовался крестьянин В-н. Грамотен он был или нет — отчёт о деле не сообщает, но обращение со словесной просьбой указывает на одно из двух: либо В-н вовсе не владел грамотой (что в крестьянской среде 1860-х годов было правилом, а не исключением — по данным позднейшей всеобщей переписи 1897 года, среди мужского крестьянского населения Российской империи грамотными были немногим более двадцати процентов, а в 1860-е годы — ещё меньше), либо считал ниже своих сил составить документ должной формы. И то и другое равно правдоподобно, и в обоих случаях приходом своим в мировой суд он совершал поступок, требовавший немалого внутреннего решения.
Мельничный мастер и его ремесло
Предмет иска — четыреста десять рублей «за работу его по устройству мельниц» — открывает ещё одно интересное окно в русскую сельскую экономику пореформенной эпохи. Множественное число — «мельниц» — указывает, что В-н занимался не починкой одной мельницы, а строительством или капитальной перестройкой нескольких мельничных сооружений в имении графа. Это была работа специализированная, требовавшая редкого набора умений и обычно занимавшая многие месяцы.
В России середины XIX века мельничное дело держалось на нескольких типах сооружений. Самыми распространёнными были водяные мельницы — с верхне-, средне- или нижнебойным колесом, выбор которого зависел от напора воды и условий местности. Ветряные мельницы, преобладавшие в южных и степных губерниях, имели несколько разновидностей: шатровые (где поворачивалась только верхняя часть с крыльями) и столбовые (где поворачивался весь корпус мельницы на массивном вертикальном столбе). С 1840-х годов в крупных хозяйствах появлялись паровые мельницы — но они были редкостью и считались предприятиями капиталистического типа. Любая мельница состояла из десятков сложно подогнанных деревянных частей: вала, шестерён, цевочного колеса, веретена, постава с двумя жерновами, ковша для подачи зерна, ситовки для отделения мучных фракций. Жернова — рабочая поверхность мельницы — могли быть отечественными (из песчаника или известняка) или привозными: лучшие, так называемые французские, изготовлялись из кремнистого камня в районе города Ла-Ферте-су-Жуар к востоку от Парижа и стоили дорого — иногда сотни рублей за пару.
Мастер, способный построить мельницу с нуля — рассчитать передачу, изготовить деревянные шестерни так, чтобы они работали без перекосов годами, обтесать жернова, отладить производительность, — относился к редкой и ценимой категории сельских ремесленников. В нечернозёмных губерниях, в особенности в Ярославской, Костромской, Владимирской, Тверской, складывались целые династии мельничных мастеров, передававших ремесло от отца к сыну. Многие из них работали отходниками — то есть отправлялись на сезон или на несколько лет в чужие имения по найму. В летние месяцы спрос был особенно велик: после спада весенних вод и до начала осенних дождей сооружения водяных мельниц можно было разбирать, ремонтировать и перестраивать.
Если В-н был именно таким мастером, его требование пятидесяти рублей в месяц жалованья выглядит вполне обоснованным. Пятьдесят рублей в месяц — это шестьсот рублей в год, сумма, превосходящая жалованье большинства низших чиновников и сопоставимая с доходом мелкого помещика. Но и пятнадцать рублей в месяц, как утверждал поверенный графа, не были оскорбительной цифрой — это было приличное жалованье обыкновенного квалифицированного рабочего, плотника или столяра, и приблизительно вдвое выше того, что получал чернорабочий-подёнщик. Между этими двумя оценками — пропасть в три с лишним раза, и вся материя дела сводится именно к вопросу: кем считать В-на — мастером, отвечающим за результат, или просто работником, нанятым по дню или по месяцу?
Простой расчёт
Арифметика дела заслуживает короткой проверки. Триста две копейки разности на ста восьми рублях тридцати трёх копейках вряд ли случайны. Если предположить, что обе стороны спорят не о количестве отработанного времени, а только о ставке, то 108 рублей 33 копейки равняются ровно семи и одной трети месяца при ставке в 15 рублей: 7 + 1/3 = 22/3 месяца, 22/3 × 15 = 110 рублей. Не сходится. А вот при шести и двух третях месяца получается ровно: 6 + 2/3 = 20/3 месяца, 20/3 × 15 = 100 рублей. Тоже не сходится. Попробуем по-другому: 108,33 ÷ 15 = 7,222 месяца. То есть приблизительно семь и одна пятая месяца. А 410 ÷ 50 = 8,2 — приблизительно восемь и одна пятая месяца. Цифры близки, но не совпадают, что подсказывает: возможно, обе стороны имеют в виду неодинаковый период работы, а не только разную ставку. Возможно, В-н считает, что работал восемь месяцев, а граф признаёт только семь.
Эта арифметическая загадка типична для расчётов между крестьянином-отходником и его нанимателем. Точное число отработанных дней редко фиксировалось бумагой. Расчёт нередко шёл по «уговору» — устной договорённости о цене за весь подряд или о месячной ставке, к которой прибавлялись или вычитались дни отлучек, прогулов, переездов. К этому добавлялись харчевые (содержание мастера на еду в течение работы) — иногда они включались в ставку, иногда выдавались отдельно, иногда натурой. Без письменного контракта спор о фактически отработанных днях разрешался памятью и совестью сторон, что в условиях разорванного социального доверия пореформенной эпохи делало такие отношения исключительно хрупкими.
Андрей Кирхин
*Мнение редакции может не совпадать с мнением автора
